The story about the 24th floor

Мы оказались на двадцать четвертом этаже. До этого был долгий подъем на старом, традиционно грязном и расписанном лифте и два лестничных пролета вверх пешком. Площадка этажа была небольшой, погруженной в тень. Только проем на смотровой балкон освещал помещение. Мы втроем пошли к смотровому балкону. Он был по углам усыпан мусором. Ограждение балкона было довольно высоким, грубо оштукатуренным. Парни подошли к ограждению первыми, а я так и застыла у дверного проема. Но постепенно справилась с приступом страха и направилась к ограждению. Оно было высоким – это успокаивало, и я смогла посмотреть на вид города.

С двадцать четвертого этажа открывался вид почти на весь город. Может быть, с двадцать пятого виден действительно весь город, но туда нельзя было попасть. И вряд ли вид с того этажа был лучше, чем открывшийся нам. На первом плане были крыши и резкая перспектива вида сверху на ближайшие дома и дворы. Справа широкий проспект с ленивым летним движением. За проспектом и деревьями серели дома, тянувшиеся вдоль него. Можно было увидеть и высотку, зеркально отражавшую ту, в которой мы стояли на балконе. Обе эти высотки, «ворота города», обрамляют въезд в него. Они создают некое подобие арки, прерванной в середине проспектом. Каждая высотка имеет разную этажность, чем дальше от центра, проспекта, тем меньше этажей. Это образует впечатление арки на въезде, поэтому высотки и зовут «воротами города». Мы стояли на двадцать четвертом этаже в самой высокой части левой, относительно въезда в город, высотки.

Обводя взглядом пейзаж, я еще раз отметила, насколько зеленый этот город. Массивы деревьев встречались повсеместно, разбавляя однообразие домов скучной советской архитектуры. Характер пейзажа создавали городские холмы. Это давало уникальный шанс увидеть больше районов и домов, деталей и штрихов города. Холмистость пейзажа скрадывала обычный эффект воздушной перспективы. Но легкой дымкой все-таки покрывалась некоторая часть дальнего плана. И это не портило, а только дополняло городской пейзаж. Еще июльское жаркое марево стояло над городом, игнорируя наступивший август. Это добавляло ощущение распаренного, пыльного города открытому пейзажу.

Некоторое время мы втроем стояли молча. Потом парни принялись обсуждать городской пейзаж, отыскивая знакомые им места. Я же попутно пыталась разглядеть те из них, где уже успела побывать. Вот центральный парк, где несколько дней назад мы с братом долго ждали Антона в тени деревьев. Я чертовски нервничала, предвкушая вручение ему подарка. А в итоге он не открыл его при мне. Просто засунул в рюкзак. Вот еще больший парк с осушаемым огромным искусственным озером, все еще носящим советское название «Комсомольское». Там мы долго гуляли вдвоем с братом, там же из-за ужасной пыли мои ноги и белые босоножки стали рыжими. Там мы поднимались по полуразрушенной длинной лестнице от озера к выходу из парка в город. Вот мост, соединяющий два района, повисший над балкой между двумя холмами. По нему мы ходили пешком, вдоль шоссе. И я поражалась полностью укрытой зеленью деревьев балке под мостом. Кажется, что в этом городе нет городских каменных джунглей, настолько он вписан в среду.

Созерцание пейзажа и обсуждение знакомых мест быстро мне наскучили. Антон стал прикалываться, что попробует выбросить меня с балкона. Я что-то парировала, но нескладно из-за страха высоты. Потом мы все немного успокоились. Принялись пить воду. На балконе хотя и не было солнечно, но жару это не отменяло. Напившись теплой воды, я решила, что место и время самые подходящие для чтения. В планы это не входило, идея пришла внезапно, и от нее было невозможно отмахнуться. В льняной летней сумке среди прочих не всегда необходимых вещей у меня лежала распечатка поэмы «Люблю» Маяковского. Я привезла ее с собой, чтобы прочесть брату. В прошлую нашу встречу я читала ему другую, более громоздкую поэму Маяковского. Она не вызвала восторга и была непонятной брату до конца. А поэмы «Люблю» не было под рукой, чтобы прочесть. Вот и решила, что должна познакомить брата с этим образцом любовной лирики и мастерства Маяковского. В сумке я таскала эту распечатку, чтобы в удобной ситуации почитать ее брату. Читать ее при Антоне, тем более на балконе двадцать четвертого этажа, я не могла даже вообразить. Но вдруг подумала, что это было бы отличным поводом задержаться тут и нескучно провести время, удивляя людей.

Я предложила свою слегка сумасшедшую идею ребятам. Они на удивление согласились. Стали, опираясь на ограждение балкона, спиной к виду и лицом ко мне. Я же достала из сумки слегка помятую стопку листов. Стоя в двух шагах от ребят на середине балкона, я смотрела на кусок неба, видимый с балкона. Начала читать «Люблю» Маяковского. Конечно, отсутствие репетиции сказывалось, я сбивалась и поправляла себя тут же. Но импровизация того стоила. По мере чтения я жестикулировала, подошла к ограждению балкона. Ребята опять повернулись к виду. И теперь мы втроем смотрели на город, а я продолжала. Читала уже не только двум зрителям на балконе, но всему зеленому городу на холмах. Чтение было эмоциональным. Сам процесс захватывал. Казалось, я стою не на грязном балконе в компании двух людей, а лечу над городом. Казалось, что город хочет слушать и слушает каждое слово, просто как в самой поэме.

«А я

говорил

с одними домами.

Одни водокачки мне собеседниками.

Окном слуховым внимательно слушая,

ловили крыши — что брошу в уши я.

А после

о ночи

и друг о друге

трещали,

язык ворочая — флюгер.»

Когда я закончила чтение, пребывая еще в небольшой эйфории, мне даже похлопали. Слушателям выступление понравилось. Они и сами были под действием чтения в такой необычной обстановке. Я неловко сложила распечатку обратно в сумку. Мы немного еще посмотрели на город и пошли обратно к лифту. Возвращаться вниз не очень-то хотелось. Неповторимые эмоции от пережитого перфоманса были еще слишком яркими. И совсем неважным стало все, что было после. 

О том, как писать книги по методу Кинга

"Разве вам нужно повесить на себя табличку ПИСАТЕЛЬ, чтобы вы поверили, что вы действительно писатель? Надеюсь, что нет." 

Только вчера дочитала отличную книгу Стивена Кинга "Как писать книги". Поэтому хочу поделиться впечатлениями и выводами, сделанными после прочтения. Перед этим должна сказать, что до чтения данной книги не читала ни одной кинговской книги или даже рассказа, да и не смотрела фильмов по его книгам, кроме разве что "Четырех комнат". Поэтому эта книга стала для меня знакомством с Кингом-писателем, Кингом как личностью и Кингом как наставником для молодых писателей. Мое незнание книг Кинга совсем не помешало прочесть "Как писать книги", даже наоборот заинтересовало его романами и рассказами.

Не всегда биографии написаны увлекательно и захватывающе, если разве что не придуманы гораздо позже и основываются на мифах о человеке. Не всегда автобиографии удобоваримы и даже интересны. Хотя я и люблю читать биографии и автобиографии, они редко меня захватывают. Разве что "Я сам" Маяковского, наполненная иронией, самоиронией, интересными деталями и захватывающим языком. Так вот первая часть "Как писать книги" - это нечто вроде автобиографии, процеженной через сито творческого пути и становления как увлеченного писательством, как личности и как писателя. И это отличная часть книги! Настроением и, может еще из-за отрывочности и стиля изложения, а может из-за образа Стивена-фантазера и вечно влипающего в истории мальчугана она напоминает мне "Вино из одуванчиков" Бредбэри. В общем для понимания второй части (собственно практических рекомендаций в писательстве) необходимо насладиться первой частью. Да и зачем лишать себя удовольствия и веселья, тем более и полезных, вдохновляющих и захватывающих моментов, заключенных в первой части.
Не могу удержаться и не привести несколько примеров.

"Творчеству предшествовало подражание: я перенес мир комиксов «Битвы Кейси» в собственную тетрадь, добавляя свои описания, где это казалось мне уместным. Я вполне мог написать что-нибудь вроде «Они встали лагерем на распущенной ферме»; еще года два прошло, пока я узнал, что «распущенный» и «запущенный» — разные слова. В тот же период я, помнится, считал, что «загубить» — значит закусить губу, а «сука» — это женщина очень высокого роста. «Сукин сын» — это должно было означать баскетболиста. В шесть лет еще не все шарики встали на место.

В конце концов я эти обезьянничанья показал маме, и она была очарована — помню ее слегка недоверчивую улыбку, будто она не могла поверить, что ее собственный ребенок такой умный — Боже мой, да просто вундеркинд! Никогда я не видел у нее такого лица — по крайней мере из-за меня, — и мне это очень понравилось.

Она спросила меня, сам ли я это написал, и я был вынужден признать, что почти все переписал из комикса. Она была слегка разочарована, и от этого почти вся моя радость растаяла. Потом она отдала мне тетрадь и сказала:

— Напиши свое, Стиви. Этот «Кейси» просто ерунда — он только и делает, что выбивает кому-нибудь зубы. Я знаю, что ты можешь написать лучше. Напиши свое."

"Думаю, что выбора у меня не было. А к тому же меня зачаровала сама идея — посрать по-ковбойски. Я был будто бы Хопалонг Кэссиди, засевший в подлеске с вынутым из кобуры пистолетом, чтобы его не застали врасплох за таким интимным делом. Свое дело я справил и потом последовал совету старшего брата, тщательно вытерев задницу пучком блестящих зеленых листьев. Это оказался ядовитый плющ."

"Задумано — сделано. Работая тщательно и продуманно, за что впоследствии меня будут хвалить критики, я через два дня представил «литературную версию» «Колодца и маятника» («The Pit and the Pendulum»), составленную прямо на трафаретах, с которых предстояло печатать. Хотя ни один экземпляр этого шедевра не сохранился (насколько мне известно), помнится мне, что в нем было восемь страниц через один интервал и с минимальными абзацными отступами (не будем забывать, что каждый трафарет стоил целых девятнадцать центов). Страницы я печатал на обеих сторонах, как в настоящей книге, и добавил к ним еще титульный лист, а на нем нарисовал подобие маятника, с которого сыпались кляксы — я надеялся, что они похожи на кровь. В последний момент я сообразил, что забыл указать издательство. После получасовых приятных раздумий я в правом верхнем углу написал: Издательство ОВК. ОВК — это значило «Очень Важные Книги»"

"Обществу Наград не нужны мальчики «этого типа», как она сказала. Мне пришлось поверить, что она права. Мальчик, подтерший когда-то задницу ядовитым плющом, не входит в сообщество умных людей."

В первой части много о творчестве, о вдохновении, о том, что нельзя останавливаться, если что-то удается делать, о слабостях и о том, что трудолюбие окупается, о том, что писательство может быть спасательным кругом в самых сложных жизненных ситуациях. Она интересная, сложная, захватывающая и реальная. Это история человека, прошедшего через многие испытания, которых на его жизнь выпало немало. И все же человека, у которого была мечта, ставшая реальностью и помогавшая преодолевать все сложности жизни.

Вторая часть посвящена рекомендациям писателям и методу, выработанному Кингом. Из этой части я узнала много полезного, а сам процесс чтения о том, как пишет Кинг, вдохновляет писать своё.
"Если можешь что-то делать для удовольствия, то это ты сможешь делать всегда."

Первое правило: Много писать и много читать.
"Если у вас нет времени читать, то нет времени (или инструментов), чтобы писать."
"Чтение - творческий центр жизни писателя."
"Чем больше вы читаете, тем меньше шансов у вас выставить себя дураком с помощью собственного пера или текстового процессора."
"От четырех до шести часов в день, каждый день, - не покажется вам суровой, если вам это нравится, если у вас есть к этому склонность..."

Кинг предлагает в качестве ящика с инструментами писателя:

• словарь, который не стоит сознательно улучшать (он изменится благодаря чтению все равно);
• грамматика (избегать пассивного залога, разбивать мысль на две, удалять бОльшую часть наречий, следить за видом абзацев);
• собственно чтение по 4-6 часов в день и отказ от телевизора;
• ежедневное, регулярное написание текстов (по 1000 слов в день минимум в одно и то же время, чтобы создать привычку);
• внимание к тренировке описаний;
• особенности написания диалогов (по мнению Кинга к этому должен быть талант, но и учиться этому стоит).

Метод написания больших текстов (романов) по Кингу:

• написание первого чернового варианта за закрытой дверью (писать наедине с собой, не показывать текст никому до конца работы надо текстом, после можно показать, но не узнавая мнения прочитавшего);
• дать тексту вылежать, себе отдохнуть и отключиться от написанного (сколько на это требуется времени зависит от автора, но лучше 6 недель);
• вычитка чернового варианта с пометками, обращая внимание на все неточности\ошибки\нестыковки (смысловые, сюжетные и грамматические, технические);
• выявить в процессе чтения первого черновика, цельной ли получилась книга, есть ли большие дыры, нестыковки или проблемы в сюжете и характерах;
• дать прочесть первый черновик первым читателям, узнать их мнение;
• написать второй черновик, сократив при этом текст на 10 %, с учетом вычитки и мнений читателей (трудности для чтения, скучные места, нестыковки, дыры);
• финальная вычитка и далее продвижение текста издателю.

"Писательство - это не жизнь, но иногда, я думаю, может быть путем к жизни."

Мне близка концепция Кинга и его отношение к писательству. Поэтому теперь начинаю следовать его рекомендациям и пробую пользоваться его методом организации процесса написания большого текста. 

 

Окололитературные размышления

Говорить/писать/возмущаться по поводу состояния современной литературы и литературного мира сегодня так же популярно, как и обсуждать способы похудения/светскую жизнь и артхаусное кино. Я же не хочу опускаться до обыденного обсуждения загнивания искусства и литературы и отсутствия талантливых авторов. Да и вообще, уже четвертый год стараюсь не судить категориями хуже-лучше, нравится-не нравится - культурологический подход к реальности вдолблен в мое восприятие и не позволяет так судить. Поэтому я постараюсь и этот текст выдержать в такой концепции. Это только констатация некоторых наблюдений и мое видение ситуации.

Лет восемь назад мое представление о литературном мире было настолько абстрактным и даже мифологичным, что уже одна вывеска местного издательства "Дело" вызывала приступ вдохновения и желания писать что-нибудь, а потом издать свою книгу. К слову, издательство закрыли через пару лет, и к тому моменту окунувшись в некоторой степени в литературный мир, мое представление сильно изменилось. Литературное объединение, встреча с украинским поэтом и издателем, регулярные собрания-обсуждения произведений, печать моих стихо в газете, до всего этого еще и начало публикации в интернете. Это изменило мои представления о литературе, поэтах, писательстве, издании произведений и реалиях очень сильно. Все стало гораздо более прозаично, несколько печально и рутинно, постепенно стало терять смысл для меня. И как бы я не старалась уйти от реального литературного мира, оставаясь только на интернет-ресурсах, этот мир все равно не отпускал меня.

Позже начался новый виток - литературные вечера, молодежная лит. тусовка, организация и проведение собственного проекта, чтение перед аудиторией, перформатизация себя, творчества и понимания литературы и современной поэзии. Но и этот период непосредственного проникновения в иной слой литературной реальности современности завершился. Потому что такой способ коммуникации с другими авторами, с авторами моего возраста стал терять для меня смысл. Писать стало труднее, смысл всего этого снова стал ускользать. И меня выкинуло из этого контекста, пусть и не совсем - я еще посещаю лит. вечера, выступаю иногда, но все же не посвящаю этому уйму времени каждую неделю. И писать стала не то, чтобы больше, но все же свободнее, чем в том контексте.

Так вот в данный период творчества литература и поэтические изыскания стали полностью моим личным делом. Я перестала писать кому-то конкретному (как на протяжении долгого времени), кому на самом деле эти тексты не нужны, оставила попытки писать нечто, ориентированное на публичное чтение и интерес публики (как в период выступлений на вечерах). Теперь то, что пишу - это способ рефлексии, осознания собственных чувств, слепок восприятия реальности, попытки разговаривать с подсознанием даже. И мне кажется, что это самая высокая степень свободы. Оставив в прошлом, всякие мысли насчет издания собственных стихо, даже закрыв интернет-страницу стихо, прекратив выступления (за исключением очень редких и случайных даже), я получила свободу творчества. И совершенно уже не важно, сколько людей прочтет то, что я пишу, прочтет ли вообще, поймут или нет. Да, все еще остается важным, поймут ли близкие друзья то, что я пишу. Но это уже скорее относится к моим отношения с близкими друзьями, к пониманию, чем к литературному творчеству (как ориентации на читателя). Поэтому теперь я полностью свободна в выражении в собственных текстах. Теперь я снова, как в самом начале, очень-очень давно, пишу для себя. Пишу, потому что не могу не писать. Потому что писать - это как дышать. Потому что писательство помогает мыслить, чувствовать, осознавать, размышлять, фантазировать. И я просто получаю огромное удовольствие от процесса и от результатов.

Наверное, только достигнув снова этой свободы, меня потянуло на большие писательские проекты и их серьезное осмысление. Хотя они совершенно не ориентированы на коммерческую реализацию, займут много времени, но мне все равно хочется их осуществить. Вот так мне в самом раннем периоде творчества хотелось писать романы, придумывались сумасшедшие сюжеты, исписывались толстые тетради. Это позже я перешла на рассказы и очерки, больше очерки, а еще позже - стихи. А теперь вот снова вернулась к крупной форме, к желанию создавать нечто больше, интересное и захватывающее дух. И даже не важно, что это нечто может быть никому не нужно. Но если это нужно мне, и если я это создам, вложив весь свой талант и силы, то это может стать нужным и другим людям.

Вот опять, собиралась писать об одном, но ушла в длинное пояснительное вступление...

Но чтобы было понятно мое отношение к тому, что хочу описать, необходимо было обозначить свою позицию по отношению к литературной реальности. А написать я хотела о примере самораскрутки современного молодого автора.

Сегодня, включив телевизор и щелкая немногочисленные каналы, случайно наткнулась на местный канал и очередную передачу-болталовку. Самым веселым в ней было то, что ведущая разговаривала с местным молодым поэтом, знакомым мне по литературным вечерам. От одного только вида его на экране мне стало странно и смешно. Данный автор откровенно "выносил мозг" своим поведением, творчеством и выступлениями мне на литературных вечерах. Учитывая знание содержания его творчества, было особенно смешно слушать его высокопарные рассуждения о себе любимом и творчестве, о своей популярности и общении с публикой. Смешно мне было именно в аристотелевском (если я не перепутала ничего) понимании, когда комизм образуется от несовпадения содержания с формой, когда соединяются явления из разных по уровню контекстов (из низкого и высокого). Чтобы не раскрыть ненароком фигуру этого автора, воспользуюсь аналогичным примером. Для меня смотреть кусочек этого интервью было как смотреть, например, рассуждения о текстах песен Баскова в духе Татьяны Толстой.

И вот, посмеявшись пару минут и переключив на другой канал, возник вопрос, зачем проводить такие передачи. С моей точки зрения, местные каналы имеют довольно ограниченную аудиторию, явно не интересующуюся творчеством местных молодых авторов, а уж тем более интервью с ними. В целом мне не понятна прагматика таких передач. Но даже если оставить эту сторону дела. Зачем автор приходит на такие передачи. Чтобы засветиться? Чтобы обзвонить всех друзей-родственников - смотрите меня по ТВ в такое-то время? Или он наивно полагает расширить так свою аудиторию и круг читателей? Или это всего лишь акт удовлетворения своих амбиций, чтобы потом сказать, что вот я даже интервью давал на передаче? Ну я понимаю еще, если бы это было интервью на общегосударственном канале в прайм-тайм или в утренней передаче, где есть реальная возможность засветиться и расширить круг аудитории и пригласить людей на свое мероприятие или афишировать книгу. Но такие выступления на местом ТВ у меня вызывают только жалость. Я не вижу в этом смысла большого. Потому что это не кажется мне продуманным ходом в раскручивании своего имени.

Есть, конечно, и более удачные примеры обретения популярности, среди моих знакомых есть такие люди. В одном случае популярность, может быть, и не глобальна, но оправдана талантом и подкрепляется теплотой и любовью зрителей\слушателей. В другом случае, популярность, заработанная собственным трудом, привела к такой завышенной самооценке, что автор стал плевать с высоты своей колокольни на всех и вся, возомнил себя великим автором, критиком и даже пропагандистом определенного взгляда на жизнь. Мне второй пример неприятен еще и потому, что автор действительно талантлив, но завышенная самооценка и постоянная критика всех и вся отвлекают его от акцента на качестве творчества и мешает удерживать постоянных слушателей\читаталей. Мне второй случай кажется примером взращивания в себе комплекса если не бога, то хотя бы мессии, ну и культом творца уж точно.

Подводя итог, могу сказать только, что на личном опыте убедилась, что причастность к разного рода литературным тусовкам\объединениями\кругам, некоторое время помогает, заставляет двигаться, развиваться, творить, меняться. Но это длится недолго, и если вовремя не остановиться, то можно потерять себя как автора, как автора-личность и перестать двигаться в своем направлении. Поэтому я стараюсь держаться подальше от таких тусовок или же включаться в них очень ненадолго и частично. И кроме как варианта двигаться по собственному пути, со своим пониманием литературного творчества и своей роли, других вариантов достигнуть свободы и радости от творчества, а может даже и успеха в этом, я не вижу.

"Разве вам нужно повесить на себя табличку ПИСАТЕЛЬ, чтобы вы поверили, что вы действительно писатель? Надеюсь, что нет." - Стивен Кинг (Как писать книги). Этой цитатой прекрасно выражается и мое нынешнее отношение к литературному процессу. Я не собираюсь вешать на себя табличку ПОЭТ или ПИСАТЕЛЬ, не буду искать тех, кто ее прочтет и за это обратит на меня внимание. Достаточно самостоятельно определить себя и просто делать то, что приносит удовольствие и помогает жить.